<< Главная страница

ГЛАВА 22




Часы с кукушкой, висящие в кухне, бьют семь часов. Лихо кукует кукушка, уже семь! Всего два дня осталось в моем распоряжении, один почти прошел, а я сижу и жду у моря погоды. Рядом со мной бездельничает Иван: мы одни в его большом доме. Тереза и зять после обеда уехали в родильный дом к Мари и еще не возвращались. Мастерская по случаю рождения наследника закрыта.
- Засекаю время, - говорю Ивану. - Ждем еще тридцать минут, если Николь не позвонит или сама не появится, начинаем действовать. Где твое "ландо", Иван?
- Надо ехать не в "Остеллу", а к попу, - в который раз предлагает Шульга.
- Считаю данную тему закрытой, - я уже сержусь. - Ты что, под монастырь подвести меня хочешь?
За окном раздался шум мотора. Я прислушался. Увы, машина проехала. Сколько их проехало мимо дома - ни одна не задержалась.
- Он же сам к тебе недавно звонил, - тупо настаивает Иван. - Он звал тебя в гости. Поедем к нему и прижмем его.
Я молчу и с надеждой смотрю на телефон: не зазвонит ли он снова? Спорить с Иваном бессмысленно, он уже достаточно высказался. Я жду звонка и прислушиваюсь к машинам: ведь и Антуану пора прибыть с известиями.
Кое-что мы все-таки за эти полтора-два часа узнали, и надежда есть. Звоночки были с разных сторон.
Позвонил президент Поль Батист. "Завтра у нас по программе поездка к ветеранам в Спа, не забыли ли вы об этом?" - "Нет, - отвечаю, - не забыл, мсье президент. Я и сегодня выполняю программу, сижу у Шульги". - "Очень приятно, - это ему приятно, что все идет по программе, - ваш визит положительно встречен общественностью и прессой. Даже брюссельская газета дала краткую информацию о нашей воскресной церемонии. Но какое горе! Известие о том, что Альфред Меланже погиб, огорчило всех ветеранов. Организация, которую я возглавляю, непременно займется расследованием обстоятельств гибели Альфреда Меланже". - "Очень приятно, мсье президент, - это я ему отвечаю. - Перед отъездом я передам вам все документы по этому делу".
Тут Иван говорит по-русски:
- Надо сообщить ему, что мы уже знаем имя предателя и еще про ихнюю "Остеллу".
- За ради чего, Иван? - отвечаю ему на том же языке. - Чтобы он толкнул очередную речь о любви и дружбе? Зачем нарушать его ваканс? У него в горах манифик.
- Но ведь Луи тоже говорил о президенте.
- Абсолюман! - говорю. - Вот когда я сам ничего не смогу, тогда и передам ему бумаги, пусть действует. Но это же все косвенные улики. Что можно доказать синей тетрадью или даже фотографией двух братьев Ронсо? Суди сам. Если мы даже с помощью фотографии "кабанов" и Жермен можем доказать, что Пьер, он же Мишель по кличке Щеголь, был в диверсионном отряде, это еще ничего не значит. Ну был и остался жив. Все погибли, а он случайно уцелел.
- А синяя тетрадь?
- Ее всегда можно истолковать как беспочвенные предположения психически больного Альфреда. Ведь тот и сам в тетради задает вопрос: почему "кабанов" предали? Начнутся экспертизы почерка, всякие медицинские заключения. Долгая волынка, Иван, и еще неизвестно, чем она кончится.
- Тогда Иван придвинулся ко мне и жарко зашептал:
- Поедем к попу домой, у меня на чердаке лежит пистолет, даже Тереза о нем не знает. Я войду первый и скажу ему: "Хенде хох!" - так мы бошей на дорогах пугали. А ты к нему с пистолетом: "Где Пьер спрятался? Говори, несчастный поп-капиталист".
Я посмеялся вволю.
- Развоевался ты нынче, Иван. Я же его наследник. Да мне такое дело пришьют!
- Какое дело?
- Что я хотел его скорейшей смерти, чтобы получить обещанное наследство в виде коллекции марок, это же миллион франков...
- Ты ему веришь? Он ведь жадный.
- В том-то и дело, что Пьер на него нажал. О голове идет речь, тут уж не до миллионов. На сестренке хотели меня купить...
- Мало я их убивал, рексистов этих, - тоскливо признался Иван. - Молодой я был и глупый, в неизвестную страну попал, кто в ихнем народе хороший, а кто плохой - откуда я знаю? Сейчас я на тридцать километров кругом знаю, кого надо бить. Если война начнется, я автомат возьму и стану их убивать первой очередью.
Только мы фон-барона помянули, он тут как тут, заливается веселым звоночком. "Где же вы, дорогой Виктор, я разыскиваю вас по всем телефонам. Где вы были, не в горах ли?" - "Я здесь, разлюбезный Роберт Эрастович, не мог не навестить соотечественника, сидим и смотрим телевизор". - "Что же вы решили? - спрашивает в лоб. - Я готов сегодня же вручить вам коллекцию". - "Я тоже готов, - отвечаю, - но мне с посольством надо посоветоваться". - "Вы действуете весьма предусмотрительно, дорогой Виктор, - это он мне опять заливает. - Заручиться поддержкой посольства нам с вами весьма важно. Благословляю вас на такое дело".
Ласково поговорили, а толку что? Отвлекаем внимание, а сами сидим у моря и ждем погоды. Черный монах знает все: мотив, имя предателя. Он ложно наводил меня на Жермен, потом на "Остеллу". Но одного не знает монах: Тереза ждет меня, в этом он просчитался. Монах ко мне подбирается, я к нему, тут сложная игра...
Звонок из Льежа: Антуан. Его сообщение лаконично, как телеграмма. Синий "феррари" взят в аренду в конторе проката, адрес владельца, по всей видимости, изменен, тот живет в Кнокке, на побережье. Имя: Питер ван Сервас. Продолжаю действовать, лечу в "Остеллу" за Николь, представлюсь ее женихом, как-нибудь выкручусь... Человек с сигарой получил имя: ван Сервас. Но он ли предал? Теперь я и в этом сомневался.
А время меж тем идет. Иван готовит хлебосольную передачу для дочери: соки, фрукты, сладости. Провожаем Терезу и зятя в Льеж и остаемся одни. Кукушка на стене кукует. Звонит мадам Констант: прошлое барона Р.Э.Мариенвальда безупречно: участник Сопротивления, кавалер двух английских орденов и одного бельгийского, состоит в аристократическом ордене, почетный член филателистического клуба, поддерживает переписку с весьма влиятельными и титулованными лицами как в Америке, так и во Франции. Близок к Ватикану. Имеет тесные связи с ЮПТ...
- Что за ЮПТ такое? С чем его кушают?
- Так она мне говорит, сейчас я спрошу, это означает юнион... То есть по-нашему союз народного труда, так она ответила.
- НТС? Народно-трудовой союз? Так он все-таки в открытую занимается антикоммунизмом? Спроси-ка об этом поточнее. Где центр этого вашего ЮПТ - Франкфурт-на-Майне? Трудись во благо родины, Иван.
- Она тебе сообщает, - передает Иван, - что в этом нет ничего опасного, у них можно этим заниматься.
- Ну разумеется, у них все можно, и все не опасно. Скажи ей, что я узнал кое-что о пропавшей папке.
- Как ты узнал? - спрашивает Иван.
- Передай так: папка с архивом "кабанов" пропала не в прошлом году, а буквально на этих днях, может, даже вчера, я точно ручаюсь за это. Может, эта деталь окажется ей полезной и наведет на след?
- Она говорит мерси и удивляется, откуда ты это знаешь? Я тоже тебе удивляюсь, - добавляет он.
- Не занимайся отсебятиной. Я еще кое-что знаю, но об этом пока рано говорить. Спроси: не связан ли кто-нибудь из работников архива с вашим неопасным ЮПТ?
- Так ты продолжаешь иметь упорное подозрение на этого барона? - пытает меня Иван. - Так она спрашивает.
- Да, я подозреваю именно его. Если не он сам, то его сообщники. Откуда они, этого я еще не знаю: хоть из Ватикана.
- Ватикан не занимается такими делами, - оскорбленно заявляет Иван от имени мадам Констант.
- Вот поэтому я вам обоим и толкую про НТС. Они-то как раз такими делами занимаются.
- В этом она с тобой согласная. Она тебя благодарит и будет искать для тебя дальше.
А кукушка продолжает куковать. Иван, пытаясь развлечь меня, то принимается жаловаться на капиталистическую жизнь, на дороговизну больницы, в которой лежит дочь, на отсутствие заказов, то перескакивает на попа, видя, как я томлюсь. А я смотрю на телефон и слушаю звуки улицы. Проходит еще два часа - и ни одного звонка, словно все вымерло.
- Пойдем, я покажу тебе мастерскую, - предлагает Иван, - и немного поработаю. Если ты у нас поживешь еще месяц, я могу окончательно прийти к разорению. Но для нашей родины я готов трудиться и на это.
- Так что же ты трудишься вдали от нее? - раздражали меня эти Ивановы присказки, прямо сил не было, но до сих пор я терпел, а тут не выдержал. Кто он такой, чтобы так распинаться? Как ни крути, одно выходит: натуральный эмигрант, от этого не отвертишься. "Наша родина", "моя страна"... - что-то я не слышал о том, чтобы Командир или Виктор-старший трубили об этом на каждом перекрестке, а уж они-то трудились не за страх, а за совесть: у Командира звездочка золотая, у Виктора-старшего орденов полна грудь. Да у нас вообще не принято... А этот только и делает, что говорит, столько наговорил, что дальше некуда. - Кто ты такой, Иван? - продолжал я, накаляясь. - Рихард Зорге? Или полковник Абель?
- Кто они? - необидчиво заинтересовался Иван. - Это ваши люди?
- Кто такой Лоуренс? Небось слышал?
- Это ихний шпион, - тут же ответил Иван.
- Ихних шпионов знаешь, а про наших разведчиков не слыхал? Да, Иван, в самом деле далеко ты от родины оторвался.
- Ты на мой язык намекаешь? - обиделся Иван.
- Да, и на язык тоже.
- А сам как говоришь? - Иван злорадно улыбался. - Ты говоришь: "мадам Жермен", "мадам Констант". У нас так можно называть только таких женщин, которые гуляют на панели. А про порядочную мадам нельзя так сказать. Или ты все время говоришь: гран мерси. Это неверно...
Я тоже улыбнулся:
- Спасибо, Иван. Преподаешь мне урок хорошего тона?.. Что поделаешь, когда языком плохо владеешь.
- Я тоже плохо знаю ихние порядки, - согласился Иван. - Я бедный русский в этой стране.
- Вот об этом и речь: о твоем социальном положении. Оглянись на свою мастерскую, - мы уже прошли из дома через боковую дверь по коридору и оказались в низком просторном помещении, заставленном станками всякого назначения. - Да у тебя тут целый цех, Иван, во главе с подпольной электропилой. Я распознал твою душу, Иван: ты есть типичный мелкий собственник. А может, и не мелкий, это мы еще проверим. У нас, знаешь, какие мебельные комбинаты!
- Я знаю, - с грустью отозвался Иван. - В нашей стране не разрешают собственников, даже мелких. Но я же сам работаю от зари до зари, я никого не эксплуатирую, а меня - все. Я работаю под нажимом.
- Звонок-то мы услышим? - спросил я, заглядывая в раскрытые двери мастерской, откуда видна улица.
- У меня тут стоит второй аппарат, - Иван кивнул на столик в углу, напоминающий конторку. - Вдруг позвонит заказчик?
- Кто же тебя эксплуатирует, Иван? Заказчики? - Интересно все-таки, что он ответит.
- Я всеми эксплуатированный, - не задумываясь, отвечал Шульга. - Налог у меня кто отнимает? Эксплуататор. Цены кто повышает? Они, тоже эксплуататоры. А три месяца назад в Льеже открылась большая фирма, и все мои заказчики побежали туда. Скоро я совсем останусь без заказов и разорюсь.
- Четыре с плюсом тебе, Иван. Ты получил наглядный урок политэкономии на собственной шкуре. "Крупная буржуазия разоряет мелкую", - вот как должен ты был мне ответить. Тогда я поставил бы тебе пятерку.
- Тут все друг друга разоряют, - с готовностью подтвердил Иван. - Каждый эксплуататор думает о самом себе, а не о других эксплуататорах. Никакой классовой солидарности. Они снизили цены на двери и рамы для окон, которые я делал.
- Можешь не объяснять, Иван. Крупное производство рентабельнее, чем мелкое полукустарное, вроде твоего. Усвоил?
- Они эксплуататоры, но я тебе скажу, что они дураки, - с усмешкой отозвался Иван. - Зачем они рассылают всем проспекты на двери и окна? Ведь это очень дорого стоит, красивые цветные проспекты, а они шлют их бесплатно, они только деньги теряют на этом.
- Пять с минусом, Иван, - я засмеялся. - Может, им как раз выгодно рассылать эти проспекты, иначе они бы их не рассылали. Не такие уж они дураки, Иван.
- Почему ты так думаешь?
- Потому что с помощью этих бесплатных проспектов они и переманивают твою клиентуру. Они на тебе заработали, Иван, на эти проспекты.
- Вот я и говорю, что они меня эксплуатируют, - уныло согласился Шульга. - Тебе хорошо, ты понимаешь нашу экономическую политику, а я всегда работал по устному разговору, мне трудно, я малограмотный Иван. В России я рос в нашей деревне, и сейчас тоже живу - в ихней деревне. Мы темные деревенские жители и закованы в цепи капиталистических стран. Приедет человек из города и тут же обманет меня, тут есть такие коммерческие вояжеры, которые всех обманывают. Они любили нас во время войны, когда мы освобождали их от бошей, а теперь они нас только эксплуатируют.
- Зачем же ты тут остался, о эксплуатированный Иван, закованный в цепи?
- Потому что я был дурак и поверил в ихний капиталистический рай. Все уехали, а я остался. И, кроме того, я полюбил Терезу. Она вела среди меня ихнюю пропаганду и не хотела ехать в Россию. А я полюбил ее в сильном виде.
- Расскажи же, Иван, как ты полюбил свою Терезу и как ты вообще тут оказался? В кадрах служил?
- Я был угнанный в Германию в ихнем эшелоне, - с готовностью начал Иван. - Мне было семнадцать лет, когда Германия стала наступать на нас, я работал в колхозе конюхом, и мне было хорошо в нашей деревне. Потом я два года работал на немецкой ферме, и меня там только мучили. Это было недалеко от Аахена, у меня был друг Николай, мы с ним прослышали, что Германию уже разбивают и в Арденнских лесах имеются партизаны. И мы убежали туда с Николаем. Нам дали оружие, научили стрелять бошей, и я стал "лесным человеком". Тогда я был еще русским, а сейчас стал маленько бельгийцем. Я сюда прибежал, как и был, даже пижамы не имел. Тереза не знала, богатый я или бедный, она боролась против своих родителей, но она любила меня. Когда я гулял с ней, то имел дисциплину нашей страны. И тогда я узнал о том, что ее отец сопротивляется против русского. Он ударил Терезу с помощью сабо. Я пришел в этот дом и сказал: "Почему вы сопротивляетесь против русского народа?" Он был хозяином, имел двадцать пять акров земли и дом. Он тоже много страдал во время войны, но он был приспособленный человек, он имел свои таланты до земли. Он говорит: "Я не сопротивляюсь русскому народу, но моя дочь - молодая девушка, а я ее отец". - "Мы с вами вместе страдали во время войны, - сказал я ему, - я тоже русский крестьянин и буду пахать вашу бельгийскую землю, а сына у вас нет". Он стал со мной согласный и сказал: "А мне про русских говорили по-другому, мне говорили, что они отнимают землю". - "Вы хороший отец, я вас благодарю", - и мы пожали наши руки. Я ушел, и Тереза любила меня еще больше. Но я знал, что нахожусь в капиталистических странах, где нам не верят. Тогда я позвал друзей-партизан и сказал им: "Вы пойдите в тот дом и купите там яичек. Но заплатите ему денег, чтобы он думал, что русские из хорошего народа". Мои друзья-партизаны пошли туда, куда я им показал, и купили яички. После этого времени я имел значение в этом доме, ее отец полюбил меня как сына, потом он дал мне знать, что я могу жениться на его дочке, хотя она имела только семнадцать лет. Мне нужно было иметь много разнообразных документов, чтобы сделать то, что я хотел. Прокурор отбросил мои бумаги, потому что в этих капиталистических странах русские были странные люди. Тогда я пошел к товарищу Степанову, который возвращал наших людей на родину, он был наш советский кавалерист и лейтенант, мы пили с ним вино. Товарищ Степанов хотел мне помочь как друг и брат, и он сказал: "На российской территории тоже есть девушки". - "Это правильно, товарищ Степанов, - ответил я, - но мы тут скитались в лесах, и у нас образовались новые девушки. У нас с Терезой большой л'амур". - "Тогда я помогу тебе, Иван, потому что понимаю твое сердце", - так сказал мне лейтенант Степанов, и он поехал со мной к судье ихнего правительства в иностранный город Уи. Судья просто отказал нам в плохом виде, он не хотел отдать бельгийскую девушку для русского партизана, но война еще продолжалась в Германии, и русские здесь были крепкие и имели значение, все сволочи нас боялись. "Тогда мы пойдем к твоему судье", - сказал мой товарищ Степанов. Мы продолжали наше Сопротивление. Я обратился до ихнего суда, и мне оказали доверие, что русский может иметь бельгийскую молодую девушку. Так мы сражались за нашу любовь.
Рассказывая, Иван не оставлял ни на минуту работу: положил толстую дубовую плиту на верстак, подтянул блок, на котором в гибком шланге был подвешен шлифовальный круг в белой оправе. Круг заработал с гудом и дрожью, но Иван мощно жал его, ведя по плите, и гладкая полированная полоса выползала из-под круга, обнажая узор древесного среза. Рисунок дерева становился все более красивым и замысловатым. Иван пояснил:
- Это такой дуб. Он не в лесу вырос, а в поле стоял, ветры его продували, дерево крутилось во все стороны на ветру, и рисунок перекрутился вместе с дубом. Такое дерево дороже ценится, потому что в нем есть порода.
- Ты же мастер, Иван, - не удержался я, наблюдая за сдержанными и сильными движениями его рук и корпуса. - Ты завоевал свою Терезу и стал мастером. Эх, Иван, тебе бы на нашем комбинате работать! Ходил бы в передовиках, висел бы на Доске почета, слава тебе и уважение. Иван Шульга - ударник комтруда. Звучит! Вот тогда бы с полным правом мог говорить: моя родина. Ликвидируй свою мелкобуржуазную лавочку, станешь человеком.
- Я имел совет с Терезой, - глубокомысленно отозвался Иван. - Она не знает нашей страны. И я решил, что мы поедем в гости к моей младшей сестре в советский город Ленинград. Тереза должна посмотреть, как вы живете.
- Ты что, мне не веришь? - удивился я. - Кто твоя сестра?
- Она стала нашим кандидатом в науку, мне интересно узнать, как она живет.
- Вот видишь: она уже тебя обставила, пока ты тут позволяешь себя эксплуатировать. Жила в деревне, а стала кандидатом...
Зазвонил телефон. Я бросился вперед. Иван степенно подошел к конторке.
Антуан звонил. Я почти машинально засек: за сорок пять минут обернулся верный друг и уже звонит из таверны на перекрестке.
С обескураженным видом Иван повернулся ко мне:
- Николь в "Остелле" нет. Хозяйка ругалась и даже не захотела с ним разговаривать.
- Так я и думал, - бодро ответил я Ивану, хлопая его по плечу. - Неясно только, почему хозяйка ругается. Или Николь за бифштекс не заплатила?
Иван посовещался с Антуаном и ответил:
- Она заплатила. Но хозяйка все равно ругалась. Так честные девушки не поступают, это она на него кричала как на жениха. Больше он ничего не знает.
- Давно уехала Николь?
- Он думает, что недавно, потому что мадам кричала: "Я их догоню".
- Бедный жених, невеста от него сбежала, ускользнула прямо из-под носа, - я сделал стойку на верстаке, глядя на оторопелого перевернутого Ивана. - Оп, я вновь перед тобой, Иван. Передай Антуану мои "соболезнования" и скажи: пусть мчится к нам: его ждет вино чести и заслуженный обед.
Шульга положил трубку, он еще ничего не понимал.
- Это он ее увез, - заявил Иван, сокрушенно качая головой.
- Пьер Дамере? Не смеши меня, Иванушка.
- Да, это он увез ее, - упрямо твердил Иван, - теперь он спрячет ее в скрытом виде по всей Бельгии.
- И потребует с меня выкуп? А не хочешь ли ты знать, что Николь сегодня заслужила партизанскую медаль Армии Зет, я уверен в этом. В меня уродилась сестренка, в меня!
- Я тебя не понимаю, о чем ты объясняешь? Зачем ты встаешь вверх ногами на верстак, ты можешь свалиться.
- Терпение, Иван, терпение; пойдем в комнату, выпьем пивка, - мы прошли по коридорчику, и я наконец-то услышал шум подъехавшей машины. Щелкнул замок дверцы, но дверца не захлопнулась. - Ейн момент, Иван, - продолжал я, проносясь по комнате и делая волнующие пассы перед дверью. - Начинается заключительный и решающий этап операции под кодовым названием "Кабан" - ейн, цвей, дрей. Сезам, откройся!
Дверь и не подумала открыться. Но там же стоял человек, я не только слышал, я почти видел его.
- Кто-то приехал, - сообщил мне Иван.
- Бонжур, Николь! - крикнул я через дверь и с силой дернул ручку на себя.
Передо мною возник президент Поль Батист.


далее: ГЛАВА 23 >>
назад: ГЛАВА 21 <<

Анатолий Павлович Злобин. Бонжур, Антуан!
   ОГЛАВЛЕНИЕ
   ОТ АВТОРА
   ГЛАВА 1
   ГЛАВА 2
   ГЛАВА 3
   ГЛАВА 4
   ГЛАВА 5
   ГЛАВА 6
   ГЛАВА 7
   ГЛАВА 8
   ГЛАВА 9
   ГЛАВА 10
   ГЛАВА 11
   ГЛАВА 12
   ГЛАВА 13
   ГЛАВА 14
   ГЛАВА 15
   ГЛАВА 16
   ГЛАВА 17
   ГЛАВА 18
   ГЛАВА 19
   ГЛАВА 20
   ГЛАВА 21
   ГЛАВА 22
   ГЛАВА 23
   ГЛАВА 24
   ГЛАВА 25
   ГЛАВА 26
   ГЛАВА 27
   ГЛАВА 28


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация